Русская Православная Церковь
Московский Патриархат

Календарь
новомучеников
Документы, публикации

Игумен Дамаскин (Орловский), «Методология и практические особенности исследования подвига новомучеников и исповедников российских»

Игумен Дамаскин (Орловский),

член Синодальной Комиссии по канонизации святых,

клирик города Москвы

 

Методология и практические особенности исследования подвига новомучеников и исповедников российских

Кого Церковь прославляет во святых своих? Есть ли разница меж­ду прославлением святого в Церкви и прославлением между людьми выдающегося человека за достижения в области культуры – в широ­ком значении этого слова, включающего в себя всю созидательную деятельность человека? Огромная разница. Во святых Церковь про­славляет Бога, Божественное действие Духа Святого, в человеке люди прославляют выдающиеся таланты, служащие зачастую не Богу, а лю­дям, не духовной стороне, а материальной.

Дух Святой может жить в человеке, если человек предоставил Ему место – очищенные от страстей тело и душу, если душа человека с ее страстями, грехами и гордостью самоупразднится, и поэтому первая ступень к возможности прихода в душу человека Божией благодати – это самоумаление человека, исполнение первой заповеди блаженства о нищете духа. Без этого невозможно приблизиться к человеку Духу Святому в рамках задачи по спасению его души. Церковь, прославляя святых, – прославляет действия Божий в мире: веру, дающую возмож­ность устоять перед любыми испытаниями, чистоту, недостижимую для падшего человека, рассуждение, непостижимое для тленного ра­зума, но о котором можно сказать, что этот человек имеет ум Христов, как о том писал святой апостол Павел (1 Кор. 2:16).

Благодатная сила, действовавшая в апостолах Павле и Варнаве, поразила в свое время язычников, жителей города Листры, так, что они, будучи непросвещенными светом Христовым, хотели им покло­ниться, как богам, сошедшим с неба, принеся им венки и желая со­вершить в их честь жертвоприношения, – воздать им высшую славу, как понимали это язычники, как богам, пришедшим к ним в образе человеческом (Деян. 14:11). Но апостолы остановили безумное пок­лонение людей, сказав: «Что вы это делаете? И мы подобные вам человеки...» (Деян. 14:15).

Что почитает Церковь во святых своих? Их самоуничижение, са­моумаление, славоненавидение, презрение ко всему земному – от сла­вы человеческой до пристрастия к земным удобствам и богатствам.

Что прославляем мы, когда прославляем людей как героев челове­ческого духа, героев и подвижников культуры? Мы прославляем че­ловеческие таланты, служащие славе человеческой. Мы прославляем великих художников, ученых и инженеров, писателей, философов, ис­ториков, политических деятелей и военачальников за их выдающиеся таланты, действующие в земной области, развивающие эту земную область бытия, но и погибающие вместе с ней.

Человек, развивая имеющиеся у него таланты, служит ими зем­ным людям и целям и бывает прославляем от людей за успехи в их до­стижении. Таланты человека зачастую и развивают земную, тленную сферу бытия. Инженер – техническую, делая условия не духовной, а материальной жизни более комфортабельными, историк пишет о зем­ной истории, а не о небесной, философ развивает психологическую сферу помышлений, которая, по слову Писания, вся погибнет вместе с человеком: изыдет дух и возвратится в землю свою, в тот день погиб­нут вся помышления его (Пс, 145:4).

Иногда, благодаря таланту, человек начинает исследовать область демонической реальности, ибо к небесам талант человека, не очищен­ного от страстей, подняться не может, но вполне может приблизиться к глубинам сатанинским, развивая страсти и упражняясь в них. Тогда появляются талантливые произведения низменного свойства, развра­щающие человека, через них уже как бы демонические силы и аггелы бездны начинают действовать против людей, такие произведения про­славляются демонами через вверившихся их темному водительству людей. Создавая талантливые произведения с выведенным в них та­лантливо злом, писатели призывают человека, образ и подобие Божие, подражать злу и тем губить свою душу. Ибо, что мы почитаем идеа­лом, чему сердечно сочувствуем – тому и подражаем. Если считаем идеалом одевшегося в привлекательные одежды, как бы ангела света, зло, то будем подражать злу. Если считаем идеалом для себя жизнь святых, то будем подражать им. Именно поэтому современное обще­ство, далеко ушедшее от христианских представлений, не слишком стремится прославлять святых, так как идеал святого – является ли он прославленным Церковью преподобным или мучеником – это само­умаление святого человека, самоунижение и самоупразднение, с чем современный человек чаще всего и бывает несогласен, ибо любит и ценит больше всего свое «я». Любишь святого? Воздаешь ему славу? Самоупразднись и смирись сам. Хочешь быть героем человеческой истории – развивай свои человеческие начала, ибо история Божия – а это в новое время после Пятидесятницы история Церкви в лице ее святых и история человеческая – это две разные истории, имеющие такие же различные законы и правила, как сфера духовная и душев­ная, и последняя хотя и имеет самостоятельную ценность, но проник­нуть в сферу духовную не может. Также духовное не может обрести в душе человека место, если не потеснит душевное.

Справедливо славна бывает история великого полководца, одер­жавшего множество побед и послужившего земному Отечеству, и по­тому члены земного Отечества заслуженно прославляют его, ставят ему памятники и воспевают его подвиги и заслуги в произведениях искусства. Но чтобы быть прославленным Церковью, для этого нуж­но, прежде всего, иметь своей целью служение Отечеству Небесному, искать прежде всего Царства Божьего, чтобы все остальное, если то будет Богу угодно, явилось всего лишь приложением к этому глав­ному. Недостаточно быть всего лишь добропорядочным, христиански настроенным человеком и просить, чтобы Господь помог одержать победу над врагом, чтобы это исполнилось, ибо в этом случае мы при­зываем Бога Небесного и Вечного служить земному и временному. Нужно, чтобы человек избрал это Небесное центром своей жизни. Из многих выдающихся военачальников только один был таким, кто вы­брал главным в жизни путь в Царство Небесное и личное спасение, – это прославленный Церковью праведный Феодор (Ушаков), адмирал, искавший спасения, благочестия, вечности, шедший к ним путем ис­полнения заповедей Христовых. Все остальное в виде блистательных и чудесных побед явилось всего лишь приложением к этому главному. Столь ценна в глазах Божиих душа человеческая, что этой благочес­тивой душе Господь не только даровал победы, но также и благопоспешение всем его подчиненным, и как даровал ради апостола Павла жизнь всем его спутникам, так и ни один из подчиненных праведного Феодора не был пленен. Святой праведный Феодор Ушаков – это и образец, и исключение, кто стяжал победы на поприще воинском не своим талантом, а силой креста, распинающего плотские и душевные страсти.

Как из выдающихся деятелей очень мало прославленных святых, так и из убитых в XX веке – много пострадавших, но мало мучени­ков за Христа. Христианский образец на все времена остается один и тот же, и не внешние обстоятельства жизни важны, даже и такие как насильственная смерть во время гонений, а внутренняя жизнь хрис­тианина, его праведность в очевидном и ясном выражении заповедей Господних: «не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй...» (Мф. 19:18), ибо «ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют» (1 Кор. 6:9-10).

Этот внутренний образ человека и исследуется при изучении ма­териалов, касающихся как преподобных, так и мучеников, по мере того, что открывает Господь. В случае преподобных принцип изуче­ния что раньше, что сейчас остается неизменным, но в случае муче­ников древней Церкви и новомучеников XX века есть существенная разница: одно дело язычник, придя ко Христу и тут же исповедуя веру Христову, мученически умирает, а другое дело христианин XX столе­тия, от младенчества живший в лоне Церкви, имевший возможность пользоваться всеми благодатными ее Таинствами и прежде всего – по­каяния и приобщения Тела и Крови Христовых, но пренебрегавший этими средствами, живший крайне нерадиво и в практических поступ­ках своей жизни тем самым отказывающийся от Царства Небесного. Может ли таковой быть наследником жизни вечной лишь по одному факту его насильственной смерти, и не окажется ли положение такого пренебрегателя верой Христовой хуже, чем положение и не пришед­шего ко Христу, ибо «кто знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его бит будет много, а который не знал и сделал достойное наказания, бит будет меньше» (Лк. 12:47-48)? Если прелю­бодеи или лихоимцы, или хищники, или лжесвидетели, или пьяницы, или посягающие на чужое в силу формальной принадлежности их к церковному обществу будут убиты, будут ли они наследниками жизни вечной, а тем более образцами для христианина? Наоборот, не в са­мом ли факте их смерти не только не будут образцом, но соблазном, как бы при богоотступнической их жизни показывая безразличие и пренебрежение к заповедям Господним. Одно дело разбойник, позна­ющий на кресте Христа, и другое христиан, по жизни и душе ставший «разбойником», но погибающий насильственной смертью.

Потому-то и важен для прославления святых новомучеников не только факт насильственной смерти, но и устроение их внутреннего мира. Для этого необходима полнота не только всех архивно-след­ственных дел, но и всех дел, например, связанных с закрытием хра­ма: как вел себя тогда человек при закрытии храма и какую христи­анскую позицию занимал, и был ли тайным соучастником закрытия; был ли человек осведомителем, то есть тайным по внешности, но явным по греху предателем Церкви, и, в конце концов, был ли нару­шителем заповедей Господних. Частью такие свидетельства находят­ся в самих делах, частью о них можно узнать косвенно (например. архиепископ Ярославский Павел (Борисовский), будучи арестован в 1929 г. с группой духовенства, согласился быть осведомителем и был освобожден, что, однако, не помешало НКВД расстрелять его в 1938 г.); важно и то – принадлежал ли человек к Православной Церкви и не был ли обновленцем или григорианцем, о чем не всегда есть сведения в архивно-следственных делах. Для выявления этих фактов требуется долгое и кропотливое изучение всей жизни человека, что­бы не оставался неизученным ни один из ее периодов. Очень важны обстоятельства кончины мученика, потому что нередко бывало, что перед самой его кончиной, в концлагере, власти начинали новое дело, во время которого человек проявлял малодушие. Или, выдержав му­жественно следствие и оказавшись в заключении, обнаруживал в такой степени малодушие и уныние, которые характеризуют уже не минутную слабость, а едва ли не отречение от Христа. (Как мужес­твенно державшаяся в тюрьме во время следствия Татьяна Стогова, помощница епископа Игнатия (Садковского), впоследствии выразив­шая даже сожаление о своей связи с Церковью; псаломщик Владимир Беневоленский, написавший из заключения в прошении о помило­вании, что служение его в храме псаломщиком было ошибкой, или староста Михаил Глухое, чьи письма из заключения пронизаны в та­кой степени унынием, которое уже показывает непонимание им, что такое страдание за Христа.)

Шарлатанство, мошенничество, попытки нажиться на просто­душии людей, столь распространенные в мире, имели место и в ре­лигиозной среде тех лет, отнюдь не вынесенной за скобки мирского. Несмотря на гонения, всегда находилось достаточно людей, не брез­говавших мошенничеством и выдававших себя за юродивых, за лю­дей, творивших чудеса, или за царских детей. Естественно, что НКВД арестовывал их как православных, и не так уж бывает и видно из ма­териалов дела, кто был человек на самом деле.

Одним из критериев рассмотрения материалов о новомучениках является безупречность поведения исповедника на следствии, то есть то, что он не оговорил ни себя, ни других. Себя – потому что в дан­ном случае он оговаривает себя ни в каких-то моральных просчетах и недостатках, а как члена Православной Церкви в несуществующей антигосударственной деятельности; ни тем более других, так как, ого­варивая других, он юридически обосновывает для следствия их обви­нение. Знакомясь с архивно-следственными делами, мы однако зачас­тую не знаем – не оговаривает человек себя или других из нравствен­но-религиозных ли установок, имея страх Божий и опасаясь нарушить заповеди Господни, или из соображений практических, понимая, что признание себя виновным автоматически может повлечь, несмотря на все заверения следователя, осуждение, а признание виновными других – дальнейшие расспросы и перенесение пунктов обвинения на самого дающего подробные показания. Одна из важнейших проблем при исследовании материалов о новомучениках та, что, бывает, обвиняемый в своем деле не признает себя виновным, но привлеченный свидетелем по делам других лиц проявляет малодушие и выступает лжесвидетелем; причем о наличии таковых показаний мы даже и не подозреваем, и не сможем найти ни по каким картотекам, ибо картотек имен свидетелей не существует. Именно поэтому для принятия взвешенного решения требуется просмотр и изучение всех вообще архивно-следственных дел, то есть всего архивно-следственного фонда той или иной области.

Важно выяснение того, что именно составляло нравственное и духовное содержание жизни человека, его религиозно-нравственная мотивация. Недостаточно принадлежать к социальной категории священнослужителей, чтобы насильственную смерть интерпретировать как смерть за Христа. Главным всегда был и остается внутренний настрой души человека, его жизненная позиция, то внутреннее сокровище, которому человек служит, в какую бы внешнюю форму он не облекался.

Бывший викарий Рязанской епархии, епископ Михайловский Исидор (Колоколов) за противоправные в гражданском нравственном отношении действия был в 1916 г. лишен викариатства и жил не запрещенным в священно служении в Трифоновом монастыре в Вятке, где и застали его революционные события, когда большевики пришли к власти. Он был ими арестован и 19 августа 1918 г. приговорен к расстрелу; он не признал себя виновным в контрреволюционной деятельности, то есть с формальной стороны себя не оговорил, и был расстрелян. Но при этом он до конца своей жизни, до самого ареста не изменил своего образа жизни, жизненные его приоритеты по-прежнему оставались за пределами заповедей Христовых, и насильственная, принятая от большевиков кончина никоим образом не может превратить его в образец христианской жизни и мученичества, ибо только хорошо служившие приготовляют себе высшую степень и великое дерзновение в вере во Христа Иисуса (1 Тим. 3:13). Для историка Церкви его биография выразится в перечне служебных назначений, перемещений, наград и прещений. Но в том случае, когда речь идет о прославлении убитого, неизбежно исследуется нравственная сторона его жизни, насколько она соответствует христианскому образцу и образу святых, какие нам известны.

В некоторых случаях буквально сбывается слово Христово, ска­занное Им к преддверию Своего пришествия, но имеющее значение при всяком неожиданно нашедшем на людей бедствии, уносящем иногда жизни десятков тысяч людей, застающем одних готовыми к восприятию вечной жизни, а других нет. «Как во дни перед по­топом ели, пили, женились и выходили замуж до того дня, пока не пришел потоп и не истребил всех, – так будет и пришествие Сына Человеческого; тогда будут двое на поле: один берется, а другой оставляется; две мелющие в жерновах: одна берется, а другая оставля­ется» (Мф. 24:37-41).

В один и тог же день, 6 июля 1919 г., были расстреляны архиепис­коп Астраханский Митрофан (Краснопольский) и его викарий, запре­щенный ко дню расстрела в священнослужении, епископ Леонтий (Вимпфен). Имея далекие от христианства жизненные установки, епископ Леонтий произвел множество беспорядочных действий в епархиях, где служил, а также и в Астраханской: им, в угоду безбож­ной светской власти, был сделан ряд публичных заявлений против правящего архиерея. Если бы только одна насильственная смерть мог­ла освятить человека, поставить его образцом святого мученичества, то можно было бы только на основании факта насильственной смерти включить имя епископа Леонтия в Собор новомучеников и исповед­ников Российских, но от насильственной смерти в эту эпоху погибали и жившие праведно и проводившие беззаконную жизнь, и трудившие­ся для Церкви и воевавшие с ней, и бывшие орудием се расстройства и причиной смущения народа Божия. И потому один факт насильствен­ной смерти не имеет для принятия решения определяющего значения, но важно, какую жизнь христианскую или антихристианскую – проводил человек. И здесь, повторяем, несостоятельна аналогия с древ­ними христианами, приходившими в Церковь и часто принимавшими мученическую смерть под влиянием лицезрения подвига мучеников; они, будучи язычниками, уходили от язычества к Христу, в отличие от христиан начала XX века, которые, бывало, в течение всей земной жизни от Христа уходили.

До революции 1917 г. немало было случаев, когда люди, формаль­но принадлежавшие к Православной Церкви, проводили жизнь как не принадлежавшие к ней; апостол Петр пишет о таковых: «Если, из­бегши скверн мира сего через познание Господа и Спасителя наше­го Иисуса Христа, опять запутываются в них и побеждаются ими, то последнее бывает для таковых хуже первого. Лучше бы им не познать пути правды, нежели познавши возвратиться назад от преданной им святой заповеди» (2 Пет. 2:20-21).

В XIX - начале XX вв. приход многих в церковный клир в зна­чительной степени был обусловлен социальным происхождением. Духовное образование в семинарии в конце XIX - начале XX сто­летия зачастую связывалось в сознании получающего его не с на­мерением служить Христу и Его Святой Церкви, а с приобретени­ем социальных преимуществ. В духовную семинарию часто шли, по выражению святителя Димитрия Ростовского, не для Иисуса, а ради хлеба кусаi. Как бы ни было материально тяжело жить священнику и его семье в начале XX в., но все же значительно лучше, чем большей части крестьянства, т.е. основному населению страны, вынужденно­му добывать хлеб насущный тяжелым физическим трудом. Отсюда и нерелигиозный, а зачастую и антирелигиозный настрой учащихся ду­ховных семинарий, бунты в семинариях в годы, предшествующие ре­волюции, массовый уход окончивших семинарии в светские учебные заведения, получение светских профессий и вообще уход из Церкви, так как семинария в данном случае для многих оказывалась всего лишь ступенькой для устроения материального положения в жизни. Не все ищущие материального, однако, уходили из церковной орга­низации, которая в любом случае давала некоторые преимущества, но почти все из таковых достаточно легко вступали с первых же лет и даже месяцев советской власти в негласное сотрудничество с ней, послужив основой для формирования обновленческих и григорианс­ких организаций, едва ли не полностью захвативших иные епархии. Причем эти люди оставались при любой власти при одних и тех же приоритетах и ценностях – служение не Христу и Христовой Церкви, а устроение своего материального благополучия. Именно по этой причине невозможно бывает оценить человека как ревностного хрис­тианина лишь по причине его социальной принадлежности к духов­ному сословию. Поэтому и требуется скрупулезное изучение жизни мученика, который от младенчества все получил – но возможно и все растерял. Именно поэтому, еще до наступления эпохи революционно­го насилия, жизнь во многих приходах и монастырях в нравственном отношении была далеко не на высоте; и когда после революционного переворота в монастырях стали устраиваться бунты и настоятелей, как, например, Санаксарского, преподобноисповедника Александра, братия заключила под стражу, это было всего лишь внешним выраже­нием внутреннего настроя братии.

Архивно-следственное дело показывает зачастую только эпизод жизни мученика, может быть, и важный, но слишком малый для оп­ределения его исповеднического подвига. В древней Церкви период ожесточенных гонений был всегда достаточно кратким, и хотя Церковь и не признавалась языческим государством, но жила в периоды между гонениями более или менее мирно; в советское время гонения не пре­кращались ни на один год, лишь время от времени доходя до большей жестокости, и потому живший в XX в. исповедник испытывал дав­ление государства во всей его мощи в течение всей жизни. И потому бывало, что устоявший во время гонений в двадцатые годы падал в тридцатые, а устоявший в те и другие проявлял малодушие в сороко­вые годы. Если жизнь обычного человека достаточно сложна и проти­воречива и один и тот же человек в зависимости от перемены внутрен­ней позиции может совершать поступки прямо противоположные, то тем более сложна жизнь христианского исповедника, находящегося не только под давлением своих внутренних искушений, но и антихристи­анского государственного аппарата.

Насильственная смерть человека, принадлежавшего к духовному сословию и не согласившегося идти во время следствия на лжесвиде­тельства, далеко еще не достаточна для суждения о его исповедничестве. Священник Московской епархии, служивший в Якиманской цер­кви, бывшей тогда соборной в городе Можайске, протоиерей Кирилл Чмель был арестован в 1937 г. На допросах он не оговорил ни себя, ни других. Он был приговорен к расстрелу, и 27 декабря 1937 г. рас­стрелян на полигоне Бутово под Москвой. Если только оставаться в рамках этих сведений, то можно было бы включить его имя в Собор новомучеников и исповедников Российских.

Однако, при более подробном изучении его биографии, ситуация окажется иной. Протоиерей Кирилл Чмель, 1879 г.р., с 1910 г. слу­жил псаломщиком в Успенском храме города Серпухова. В 1916 г. рукоположен во диакона к этой же церкви. Но в 1922 г. вдруг неожи­данно перешел в Полтавскую епархию, где назначен только что хи­ротонисанным во епископа Лубенского Преосвященным Григорием (Лисовским) диаконом в собор. В 1923 г. епископ Григорий был возведен в сан архиепископа и назначен в Полтаву. В том же году епископом Лубенским Феофилом (Бундовским) был учинен раскол. В 1925 г., уже после того как епископ Феофил был лишен сана и отлу­чен от Церкви (что произошло в 1924 г., и сам раскол стал называть­ся Лубенским), диакон Кирилл был рукоположен им во священника, служил в его подчинении и в 1930 г. был награжден им наперсным крестом, и находился в расколе до самого перехода в Московскую епархию, что случилось в 1933 г. В послужном списке он, однако, от­рицал принадлежность к Лубенскому расколу, называя себя принадлежащим к ориентации Собора православных епископов Украинской Церкви с 1925 по 1932 гг., и объяснял, что находился там по независимым от него лично обстоятельствам. Но независимыми обстоятельствами, которые воспринимались им как факт объективной и неоспоримой действительности, могла быть только служба в органах НКВД, перемещающего своего сотрудника с одного места на другое, но не гарантирующего его в то время от расстрела.

В советское время одной из форм борьбы государства с Церковью была вербовка под нажимом НКВД осведомителей, должных не только собирать информацию о происходящем в Церкви и передавать ее в НКВД, но и проводить внутри Церкви разрушительные мероприятия по указанию того же НКВД. Это ставит весьма сложные проблемы перед исследователями, так как НКВД старался скрыть своих сотрудников и не во всех случаях привлекал их в качестве свидетелей, чтобы не обнаружить их. По одним только материалам допросов не всегда возможно судить об истинном положении человека – исповедник он или предатель.

В октябре 1937 г. в городе Козельске вместе с группой монахов закрытой к тому времени Оптиной пустыни был арестован послушник Тихон Плетнев, живший в Оптиной с 1912 г. На следствии он рассказал лишь о том, что действительно знал оптинских монахов и кого именно; при этом он никого не оговорил, также не оговорил и себя; против него, как и против других, как это водилось тогда, дали показания штатные свидетели, что было вполне достаточно для вынесения приговора. Всего по делу обвинялось 12 человек. 11 человек были приговорены к расстрелу и 5 декабря 1937 г. расстреляны, Тихон Плетнев и после их расстрела продолжал сидеть в смоленской тюрьме без вынесения приговора, и только 4 января 1939 г. власти приняли постановление о его освобождении за отсутствием «материалов о привлечении его к судебной ответственности», а также учитывая «его болезненное состояние (паралич левой половины тела)»ii. Если исходить из общих знаний об истории того времени, что после расстрела наркома НКВД Ежова на его место пришел Берия и начался пересмотр некоторых дел, мы могли бы сделать вывод, что послушнику Тихону повезло, он дождался времени некоторого восстановления справедливости и был освобожден. И лишь изучив тысячи дел, можно сказать с уверенностью, что так не бывало никогда, и он был всего лишь секретным сотрудником НКВД, который и поручил ему не только давать сведения о монахах еще до их ареста, но и быть с ними в камере, в некотором роде сопроводить их в последний путь, и в то же время фактом своего ареста и безупречными показаниями на следствии отвести от себя всякие подозрения в предательстве. Однако разница между исповедническим подвитом и систематическим предательством слишком велика, чтобы целиком опереться на скудные по­ложительные данные следственных материалов, оставляя в неизвес­тности те или иные периоды жизни человека. Отсюда также следует, что необходимо изучение всего комплекса архивно-следственных дел тех областей, где человек арестовывался, и проведение сравнительно­го анализа на основании всех выявленных фактов на предмет возмож­ного сотрудничества арестованного с НКВД в 1920-1940-х гг., эпохи по преимуществу и являющейся предметом исследования материалов о новомучениках.

Каковы причины, по которым люди подписывают протоколы следствия со лжесвидетельствами? Чаще всего это облеченное в раз­личные оправдательные формулировки малодушие. Далее вслед за подписанным лжесвидетельством и приговором к расстрелу начина­ется период жизни, который полностью закрыт от церковного иссле­дования, в отличие от того, как это было в древности, когда судебный процесс и казнь зачастую были публичными. В XX в. они стали (за немногими исключениями 1918 г.) закрытыми, а все происходящее во время них тщательно скрываемым. В случае лжесвидетельства против себя или других, человек, приговоренный к расстрелу, переживает по преимуществу одно из двух состояний – величайшее, переворачиваю­щее всю его душу покаяние или глубочайшее, переходящее в отчаяние уныние – во образ Петрова покаяния или Иудина уныния и зловерия. Целомудренное закрытие этого последнего момента в жизни новому­чеников останавливает наше знание о них на протоколах допросов, на чем лежит последний отпечаток их личности – в каком бы состоянии внутреннем или положении внешнем эта личность ни находилась.

Во всех случаях, когда мы пишем или рассуждаем о человеке, мы оказываемся в рамках заповеди Христовой о любви к ближнему, ста­раясь не осудить, чтобы не погрешить. Когда пишется историческое исследование, то главным оказывается научная добросовестность ис­следователя, отсутствие искажений в угоду тем или иным конъюнк­турным соображениям, и искажение исследования и является в дан­ном случае нарушением заповеди Христовой по отношению к ближ­ним, которыми станут просвещенные или введенные в заблуждение предлагаемым им исследованием читатели. Но, когда исследуются материалы о подвижниках, мучениках или исповедниках и их подвиг как образец христианского служения, то главным становится ненанесение вреда Церкви; и тут совершенно отметается принцип необ­суждения того или иного не вполне достойного поступка подвижника или исповедника, потому что тут речь идет уже не о нравственной безупречности или недостатках того или иного человека, а о неповрожденности церковного предания; здесь личность подвижника иди мученика – христианский образец поведения, поэтому и рассматри­ваются не только факты страдания христианина, но и все эпизоды его жизни.

Церковный исследователь как христианин не осуждает, но как исследователь вынужден изучать все до конца, и как исследующий личность, которая должна быть образцом, исследует ее и со сторо­ны отрицательной, рассматривая особенно пристально свойства души и поступки человека, отступающие от христианского идеала, чтобы неправым образцом не нанести вреда народу Божию. Прославление во святых новомучеников не является посмертной наградой постра­давшим, как бывает посмертная награда воинам, ибо все умершие до нас, при каких бы обстоятельствах они ни скончались, ни в каких на­градах не нуждаются, но это прославление тех, кто является для нас и грядущих поколений верующих людей образцами. Ибо сама по себе насильственная смерть еще ничего не значит, ибо кроме нее есть хрис­тианское содержание жизни человека, по выражению апостола Павла, если и тело отдам на сожжение, а любви не имею, то нет мне в этом никакой пользы и я ничто (1 Кор. 13:3).

Во все времена, вне зависимости от территориальной обширнос­ти Поместной Церкви и ее численности, Церковь всегда была малым стадом, и всегда не так уж много было людей, имеющих евангельскую соль, великих подвижников; мучеников было несколько больше, чем преподобных и праведных, так как в данном случае Сам Господь со­действовал умножением скорбей подвигу человека, но все же много меньше, чем вообще пострадавших людей, как их определяла когда-то гражданская власть, «православного исповедания». Если бы не так, то Россия не оказалась бы во власти безбожия в начале XX столетия, и Церковь не подверглась бы столь ожесточенным гонениям, ибо будят остном лишь того, кто глубоко спит.

Одним из существенных моментов при изучении материалов о новомучениках, и в особенности об исповедниках, есть свидетельс­тва живущих людей. Здесь можно с определенностью сказать, что до­стоверные показания свидетелей-очевидцев о событиях 1918-1938 гг. по причине их естественного возрастного предела завершаются 1988-1998 гг., за некоторыми единичными исключениями. Все свидетель­ства за пределами этой даты имеют малодостоверный характер, и на них по существу невозможно опираться. Возникают проблемы и в области свидетельства о жизни испо­ведника, когда основным источником становится свидетельство о са­мом себе, которое может оказаться весьма отличающимся от действительности, подтверждаемой многочисленными и независимыми друг от друга документами, как в случае с иеросхимонахом Сампсоном (Сиверсом)iii. Или когда о подвижнице свидетельствует человек пос­торонний, как в случае рассказа З.В. Ждановой о блаженной Матроне, когда она пишет, что блаженная Матрона «часто нам показывала в лицах, что происходит и что произойдет... "Сначала уберут Сталина, потом после него будут правители один хуже другого... И появится в то время Михаил, – ручки подняла кверху, приложила руку к сердцу и голове, – вот какой будет! Захочет он помочь, все изменить, перевер­нуть... Но если бы он только знал, что ничего изменить ему не удастся и что он за это поплатится, его убьют – он ни за что за это не взял­ся бы! Начнутся смуты... распри... пойдут одна партия на другую... будут ходить по домам, спрашивать: за кого? Будет резня"» и т.д.iv Комментаторы, отмечая расхождение литературного образа с реаль­ной действительностью, пишут, что «это предсказание не относится к М.С. Горбачеву»v. Между тем «предсказание» является всего лишь, по собственному признанию, сделанному под давлением голоса совести, авторским вымыслом так называемого свидетеля, что приносит явный вред уже Церкви, вводя в заблуждение верующих, повреждая церков­ное предание и плодя мифологические схемы с попыткой опереться на авторитет святых.

Большая часть свидетелей, которая делится рассказами о давно минувших днях из жизни семьи, в которой был мученик или исповед­ник, рассказывают о том, что находится за пределами возраста и их сознательного восприятия давно ушедшей действительности. Имея определенную цель и представление, каким должен быть образ доб­росовестного пастыря или исповедника, они составляют мифический образ святого, который имеется в их или в общественном сознании, невольно являясь в данном вопросе недобросовестными свидетелями. Одна из проблем исследования жизни исповедников и новомучеников та, что свидетелями часто выступают потомки, которые не жили во дни своих дедов и отцов, а если детство их и проходило тогда, то их сознание в то время оставалось за пределами внутренней и внешней жизни исповедника. Могут ли они быть совершенно достоверными свидетелями, почти ничего не зная о внутренней и внешней жизни своих отцов и дедов? Конечно, нет. Когда-то свидетельства об име­ющих важное значение событиях принимались под присягой – име­ющей, разумеется, значение только для верующего человека, – но и тогда человек мог взять на душу грех лжесвидетельства, тем более это может происходить сейчас, когда человек руководствуется своими легко меняющимися настроениями.

Необходимость в каждом случае полного исследования о новомученике, с учетом психологических особенностей человека XX столе­тия, его нравственной, духовной изломанности, неоднократно про­являвшейся в его формальной принадлежности к Церкви и при этом ведущего жизнь, не имеющую ничего общего с христианской, и даже, подобно обновленцам, воюющего против Церкви, делает первостепенноважным полное изучение всех историко-архивных материалов, которое может быть достигнуто лишь при открытии всех фондов секретных служб ЧК-ОГПУ-НКВД за 1918-1940 г.г. Насущным изуче­ние подобного рода дел в настоящее время является еще и потому, что если в 1990-е гг. в архивно-следственных делах еще встречалась часть документов о деятельности секретных сотрудников, то в 2000-е гг. та­кие документы стали изыматься до попадания архивных материалов в руки исследователей, и таким образом ценность архивно-следствен­ных дел, с точки зрения полноты исследования мученического и исповеднического подвига на предмет включения имен в Собор новомуче­ников и исповедников Российских, сводится ныне почти к нулю, так как остающийся нераскрытым вопрос о сотрудничестве с безбожными властями, а также и о выступлении лжесвидетелями по делам других лиц оставляет неизученными существеннейшие стороны внутренней жизни предполагаемого исповедника.

 

i Сочинение святаго Димитрия, митрополита Ростовского. Т. 2. 4-е изд. М., 1827. С. 193.

ii УФСБ России по Калужской обл. Д. П-12918. Л. 191.

iii Журнал «Отечественные архивы». 2005. №4. С. 100-114.

iv О жизни и чудесах блаженной Матроны. М, 1988. С. 52-53.

v Там же. С. 52.